О старости не принято говорить.
О ней говорят шёпотом.
Или не говорят вовсе.
Старость стараются не замечать —
как будто, если отвернуться, её не станет.
Как будто она касается «кого-то потом»,
а не наших родителей. Не нас. Не сегодня.
В ленте — молодость, успех, скорость.
А старость остаётся за кадром:
в тихих домах,
в скрипящих печах,
в ожидании шагов за дверью.
О старости не принято говорить,
потому что она задаёт неудобные вопросы.
Про одиночество.
Про хрупкость.
Про то, кто будет рядом, когда силы уйдут.
Но старость — это не конец.
Это жизнь, которая стала медленнее.
Тише.
Требовательнее к человеческому теплу.
Человеку в старости часто нужно не так много:
чтобы его помнили,
чтобы его видели,
чтобы к нему пришли — не «по обязанности»,
а по-настоящему.
Мы не любим говорить о старости,
потому что боимся узнать себя в ней.
Но именно с этого разговора
начинается забота.
Если рядом с вами есть пожилой человек —
он не «уже всё прожил».
Он живёт.
Прямо сейчас.
И сейчас ему важнее всего
не быть забытым.
О ней говорят шёпотом.
Или не говорят вовсе.
Старость стараются не замечать —
как будто, если отвернуться, её не станет.
Как будто она касается «кого-то потом»,
а не наших родителей. Не нас. Не сегодня.
В ленте — молодость, успех, скорость.
А старость остаётся за кадром:
в тихих домах,
в скрипящих печах,
в ожидании шагов за дверью.
О старости не принято говорить,
потому что она задаёт неудобные вопросы.
Про одиночество.
Про хрупкость.
Про то, кто будет рядом, когда силы уйдут.
Но старость — это не конец.
Это жизнь, которая стала медленнее.
Тише.
Требовательнее к человеческому теплу.
Человеку в старости часто нужно не так много:
чтобы его помнили,
чтобы его видели,
чтобы к нему пришли — не «по обязанности»,
а по-настоящему.
Мы не любим говорить о старости,
потому что боимся узнать себя в ней.
Но именно с этого разговора
начинается забота.
Если рядом с вами есть пожилой человек —
он не «уже всё прожил».
Он живёт.
Прямо сейчас.
И сейчас ему важнее всего
не быть забытым.
